Станом на сьогодні у нас: 141825 рефератів та курсових робіт
Правила Тор 100 Придбати абонемент Технічна підтримка
Скористайтеся пошуком, наприклад Реферат        Грубий пошук Точний пошук
Вхід в абонемент



А

А. А. Колдушко

"КАЖДЫЙ РАЗ В НОВОМ ГАЛСТУКЕ...!" КУЛЬТОВЫЕ ПРАКТИКИ РЕГИОНАЛЬНОЙ НОМЕНКЛАТУРЫ В 1930-Е ГОДЫ

Начну с протокола допроса. В январе 1937 г. в областном управлении НКВД давал показания к тому времени уже бывший второй секретарь Пермского горкома Михаил Николаевич Дьячков:

"Певзнер, заведующий финансовым управлением по Свердловской области и член Президиума Облисполкома, представляет собой тип законченного двурушника - контрреволюционера.

Познакомился я с Певзнером при посредстве первого секретаря Пермского горкома ВКП(б) - Голышева. Голышев отрекомендовал мне его как своего старого приятеля по Сибири, причем состоявшийся между нами втроем разговор имел ярко выраженный контрреволюционный характер, т.к. Певзнер стал рассказывать различные контрреволюционные сплетни о руководителях ВКП(б) и Советского правительства.

<...> Это было в октябре 1936 года во время работы пленума Свердловского обкома ВКП(б) по итогам проверки партийных документов. Разговор состоялся в комнате № 74 в гостинице Обкома.

Певзнер распространял базарные контрреволюционные сплетни о члене Политбюро ЦК ВКП(б) - Коссиоре и о кандидатах в члены Политбюро ЦК ВКП(б) - Постышеве и Петровском.

Коссиор, - заявил Певзнер, совсем не тот, каким он был у нас в Сибири. Он сейчас такой "боярин"; его и не узнать. Даже френч для себя отменил. Ему, изволите ли видеть как и "мировому вождю" - с типично троцкистским контрреволюционным ехидничеством, - продолжал Певзнер, - сейчас уже неудобно ходить во френче, и наш Станислав каждый раз фотографируется в новом костюме и в новом галстуке.

Я затрудняюсь сейчас полностью воспроизвести этот разговор, но должен подчеркнуть, что он весь целиком был пронизан контрреволюционным стремлением дискредитировать руководителей ВКП(б).

Высказывания Певзнера о Постышеве и Петровском носили еще более возмутительный контрреволюционный характер. Он усиленно подчеркивал контрреволюционные слухи о якобы существующих и даже углубляющихся разногласиях в руководстве КП(б)У, в особенности между Коссиором и Постышевым, что По- стышев якобы всячески подкапывается под Коссиора, что на этот раз у него ничего не получилось, но он все же не успокоился, и как более нахрапистый, Коссиора свалит. Столь же гнусный контрреволюционный характер имели высказывания Певзнера о председателе ЦИК СССР и пред. ЦИК Украины - Петровском. Певзнер всячески клеветал на него. <...> На Украине "люди прямо помешались на охране". Представь себе, - заявил Певзнер, обращаясь к Голы- шеву, даже Петровского охраняют как настоящего вождя, подумаешь, кому он нужен" [Орфография и пунктуация как в документе. - А.К.] [1, л.79-84].

Этот сюжет лег в основу обвинительного заключения в отношении М.Н. Дьячкова, и в отличие от сфальсифицированных следственных дел на руководящих работников, появившихся в последующие месяцы 1937 г., это не "липа", такой разговор действительно был. Обсуждение "антисоветских разговоров в отношении партийных работников Украины" зафиксировано и в стенограмме XIV пленума Свердловского обкома ВКП(б), состоявшегося в марте 1937 г. По словам начальника УНКВД по Свердловской области Дмитриева, Певзнер "рассказывал целый ряд гнусных инсинуаций по адресу руководящих работников Украины. Вот это существо разговора, причем все это преподносилось в форме анекдотов, в форме рассказа "веселых" вещей, дискредитирующих и тов. Постышева и Коссиора и ряд других товарищей" [2, л.200].

Обратим внимание на содержание разговора: уральские партийцы беззлобно посмеиваются над чудачествами украинских вождей, над их неловким подражаниям вождям московским. Что это? Ирония по поводу киевских нравов - в Сибири походил на нормального человека, а на Украине галстук нацепил, как Молотов? Или вытеснение обиды отставшего в карьерном росте работника на своего более удачливого товарища? Последнее не исключено; нравы в партийной среде отличались от прописей, тиражируемых партиз- датом. Интересен иной вопрос, так ли уж отличались повадки вождей на берегах Днепра от манеры держаться больших уральских руководителей. Не был ли вождизм - явлением, присущим всей системе номенклатурных связей?

Собеседники в Свердловской гостинице обнаружили несколько символов, указывающих на особые виды презентации партийных боссов: парадный костюм, галстук и личная охрана. Если бы они внимательней огляделись вокруг, то увидели бы то же самое даже в стенах Свердловского обкома ВКП(б). Функция презентации в выделении, иначе говоря в обособлении партийных лидеров, вернее хозяев области, от партийной массы, в том числе и от кадровых сотрудников аппарата. Характер презентации указывает на ее источник: культовые практики, сложившиеся к тому времени вокруг Сталина.

Объектом культовых практик середины тридцатых годов - и в этом их особенность - является не только верховный вождь, но и другие лица, в том числе, и партийные руководители регионов.

В исторических исследованиях, посвященных культовой тематике, в соответствии с партийной традицией преимущественное внимание уделяется культу вождя: его генезису, историческим корням и функциям [3]. В этом есть смысл: культ Сталина был и продолжительней по времени, и более тщательно разработанным, он подвергался модификациям, в конечном счете, был более внушительным. Сотни статуй, тысячи бюстов, миллионы портретов, таблички на главных улицах и площадях. В "Алфавитном указателе" крупных населенных пунктов СССР за 1951 год содержится 76 упоминаний Сталина. За ним следуют В.М. Молотов (36 раз), Каганович (30), Ворошилов (25) [4, с.354-453]. В литературе встречаются указания на то, что сталинский пантеон был представлен многофигурной композицией, выстраиваемой вокруг главного действующего партийного божества: ".Важным отличием СССР от нацистской Германии было то, что здесь, по крайней мере, в 1930-е годы, наряду с грандиозным культом вождя № 1 - Сталина - существовали и поддерживались усилиями пропагандистского аппарата культы вождей поменьше - Молотова, Ворошилова, Кагановича" [5, с.170].

Кроме сталинских соратников культовые поклонения полагались и наместникам, вроде Косиора и Постышева на Украине и Ивана Кабакова на Урале [6]. Из Харькова вещала радиостанция имени Косиора, а в честь Кабакова называли колхозы и совхозы. "В тридцать пятом пришла разнарядка на один город. Надеждинск переименовали в Кабаковск" [7, с.238]. Оборотной стороной культовых практик были символические акты протеста, своеобразные магические действия: надругательства над портретами вождей: "В одно время в 1934 г. я был безработным, - рассказывал на допросе в Пермском секторе НКВД подручный слесарь Камского бумкомби- ната, - а также будучи на фабрике бумажной "Сокол" при рейдовой конторе на работе в качестве сплавщика, я не получил сапоги как спецодежду, а потому в этом я считал отчасти виноватой Сов. Власть в лице ее руководителей. ... Я решил выколоть глаз первому попавшемуся мне под руку из руководителей власти, в частности,

Иван Дмитриевич Кабаков с 1930 г. работал первым секретарем Уралоб- кома, а с 1934 г. - первым секретарем Свердловского обкома ВКП(б). Член ЦК ВКП(б). Репрессирован в 1937г.

на портрете наркому Орджоникидзе, в чем и признаю себя виновным" [8, с.205].

Местным культам до сих пор не придается должного значения в исторической литературе. Да и сами культовые практики или полностью игнорируются в исследованиях советского социализма, или рассматриваются как третьестепенное надстроечное явление, порожденное сталинским произволом.

Думается, такой подход неверный. Он исключает из исторического анализа обрядовую сторону советской жизни, оказывавшую сущностное, а в некоторых случаях доминирующее влияние на публичное поведение людей. Согласимся с мнением М. Чегодаевой, что в сталинскую эпоху ".... реальное человеческое бытие оказалось как бы не существующим, а взамен его ежеминутно, ежечасно творился некий спектакль, тщательно отрепетированная, продуманная до мельчайших деталей мистерия." [9].

Изучение культовых практик, реализуемых номенклатурой в середине 30-х гг., то есть до начала большого террора, представляет особый интерес в связи с тем, что позволяет исследовать технологию сталинской власти в процессе ее формирования, распространения и отвердевания, иначе говоря, в ее экспериментальный период. В середине тридцатых годов можно увидеть, как первоначально ставился этот спектакль, какие формы предшествовали установившемуся впоследствии канону.

В числе статистов сталинского театра мы обнаруживаем региональных номенклатурных работников, которые наряду с обслуживанием верховного культа конструировали по его образу и подобию местные культы.

В фокус настоящего исследования помещены культовые практики, реализованные номенклатурными работниками в отношении местных вождей: областных, городских, районных, заводских. В практиках такого рода всегда участвуют две стороны: объект культа, выстраивающий свое публичное поведение таким образом, чтобы оно внушало почтение и страх, а также строители и хранители культа из числа рядовых номенклатурщиков, создающих, а впоследствии оберегающих авторитет своего патрона. Выбор именно этой темы определялся, прежде всего, тем, что местные культы были характерны только для первой половины тридцатых годов в период стабилизации сталинского режима. Они оказались явлением преходящим и тем самым специфичным для определенного этапа советской истории, предшествовавшего большому террору. Изучение местных культов интересно еще и тем, что позволяет реконструировать обрядовую сторону функционирования раннего сталинского режима, обнаружить технику выстраивания единых образцов отправления власти на разных уровнях номенклатурного аппарата, понять способы его функционирования, наконец, обнаружить системные ошибки, повлекшие за собой кадровую революцию.

Исторические источники по этой тематике скудны и разрознены. Не было обнаружено в архивах ни каких-либо циркуляров, утверждающих единоличную власть первых секретарей над партийными комитетами, ни регламентов, тщательно по пунктам расписывающих принудительные этикетные формы: продолжительность оваций, величину портретов, частоту упоминаний в прессе [10, с.326]. Ничего подобного не предполагали ни устав ВКП(б), принятый совсем в иную эпоху, ни решения партийных съездов. Все они толковали о демократическом централизме, развитии внутрипартийной демократии, железной дисциплине, обязательной для всех членов партии, скромности и принципиальности. Разве что оброненное вскользь замечание Сталина: "Обрядность казалось мне не лишней, - ибо она импонирует, внушает уважение" [11, с.4], шло в разрез с письменной традицией. Презентационные материалы в печати - газетах "Уральский рабочий", "Звезда", в заводских и районных многотиражках - сохранились далеко не полностью.

И только в материалах партийных собраний, сопровождавших кадровую революцию 1937-1938 гг., содержатся несистематизированные, часто случайные сведения о культовых практиках, складывавшихся вокруг "сброшенных" вождей областного, или районного масштаба, да в деловых документах мелькают знакомые имена: совхоз имени Кабакова, кинотеатр имени Яна.

Немногословность источников не может быть объяснена только конспиративными навыками, характерными для партийного аппарата, или побочными результатами большого террора, хотя, конечно, и эти обстоятельства нельзя не учитывать. Здесь основания, как кажется, коренятся глубже: в естественности культовых практик для их участников - естественности настолько органичной, что уже не нуждавшейся в каких-то особых предписаниях и уж тем более


Сторінки: 1 2 3 4 5